Комментарий1: Как учителю освобождать учеников от пресловутого «синдрома ошибки»

Уважаемая И.В., очень хорошо, что вы используете в своей работе те приемы и материалы, о которых узнали во время наших семинарских встреч и занятий. И очень хорошо, что игровые приемы вы используете в какой-то своей модификации. На мой взгляд, зона ближайшего развития в вашем дальнейшим продвижении в социо-игровом стиле обучения является работа со странностями, то есть их обнаружение (после обживания текста) с последующим взаиморазрешением каких-то из них.

Этапы погружения в стихию малопонятной литературы

Напомню, что когда вы какой-то прием как-то по-своему освоили, то самое время вспомнить, а как он применялся на семинаре (или изложен в статье), с тем, чтобы обнаружить какие-то и странные совпадения и странные различия.

Работу с притчей Эзопа «Черепаха и Орел» мы начали с «Диктанта на дружбу». Поясню, что мне, как ведущему семинар, нужен был текст, достаточно трудный для взрослых (тем более с высшим образованием). Вот и был выбран текст, написанный хоть и на русском, но весьма архаичном языке (в XVII веке был уже русский язык, правда, несовременный, но уже и не старославянский). Мне нужно было остраннить текст для того, чтобы учителя побывали в «шкуре» школьников, когда слова узнаваемы, но их грамматическая форма непривычна и мало вразумительна.

И когда учителя по очереди в качестве посыльных подходили к тексту, чтобы запомнить очередное предложение и потом по памяти продиктовать его в своей рабочей группе, то эта ситуация необычного диктанта помимо всего прочего (133 зайца) была мне важна, как один из способов  постепенного погружения «пишущих под диктовку» в стихию малопонятной литературы. И чем больше учителя погружались в экзотическую семантику текста, тем реальнее они приближались к созданию собственного варианта понимания, приведшего к появлению новой версии «перевода».

Реальный перевод с неизвестного подлинника

Обращаю ваше внимание, что мы тогда работали не просто на сравнении разных переводов. Напомню, что сначала вам дали текст «из рукописи XVII века», и это был неизвестно кем сделанный перевод на русский язык с какого-то неизвестного подлинника. А потом вы познакомились с вариантом басни Толстого «Орел и Черепаха», который являлся тоже переводом какой-то из дошедших версий этой басни Эзопа, но какой именно, неизвестно.

Такой зазор обеспечил широкие возможности для творческого включения всех учителей в создание собственной версии. И все понимали самоценность этих версий, и не думали соревноваться ни с Толстым, ни с академиком Гаспаровым. Вы же в своем отчете пишете, что зачитываете басню Толстого, предлагая сравнить свой опус с его произведением. Что в такой ситуации я могу себе представить? Если ученик считает, что басня Толстого хуже, чем его собственное сочинение, и у него «грудь колесом» от распирающей радости, то подобной эмоциональной реакции я одобрить не могу, в ней нет ничего хорошего. А если ученик, сравнив, начинает говорить, что у Толстого много лучше, и что с ним, дескать, и тягаться не стоило, то такой ход мысли мне тоже не по душе.

Именно для того, чтобы избежать подобных ситуаций, я на семинаре для вас, учителей, все время  подчеркивал, что исходная притча Эзопа неизвестна, что до нас дошло несколько вариантов записи, которые не совпадают друг с другом (что истинная правда). И если вы помните, то я не просил перевести на современный русский язык текст притчи из рукописи XVII века, а реконструировать, то есть создать свою версию, как эта басня могла выглядеть в устах самого Эзопа (правда, не на древнегреческом языке, а на понятном нам современном русском). В результате я освобождал участников семинара от примитивных, прямолинейных сравнений, результаты которых не только заранее предрешены, но и частенько настежь распахивают створки пресловутого синдрома ошибки.

Вячеслав Букатов

Комментарий 2: Об отступлениях от правил в художественной литературе

Теперь о художественных приемах. Если на семинаре в результате творческих усилий по «реконструкции» неизвестного подлинника Эзопа у кого и возникали определенные художественные эффекты, то, конечно, не за счет так называемых художественных приемов — эпитетов или метафор, с которыми учителя частенько запутываются.

Ведь художественность в произведении возникает не от наличия тех или иных эпитетов или синтаксических украшательств. Известно, что есть стихи без единого эпитета (например, знаменитое пушкинское «Я вас любил…»), а то и без… глаголов (казалось бы, быть такого не может — ан, нет! «Шепот, робкое дыханье, трели соловья…» — находим у Фета).

В искусстве очень часто отступление от правил становится главной смысловой изюминкой. И именно в искусстве невозможное становится возможным. Не просто возможным, а великолепным и для данного места единственно правильным.

Вячеслав Букатов

Комментарий 3: Как заучивание наизусть сделать увлекательным

Вы пишете, что в сильных классах предложили выучить текст на старославянском языке наизусть. Хорошо, что «для тех, кто хочет». Потому что хоть заучивание на старославянском языке действительно развивает и память и речь, но оно явно не из легких. И чтобы учеников напрасно-то не запугивать, их нужно вовремя вооружить какой-нибудь подпоркой-подсказкой. Например, жонглированием мячиками. Я не помню, на семинарском занятии было у нас жонглирование или нет, поэтому расскажу две истории.

Скороговорки с перебрасыванием мячиков

История первая. Это было, когда я преподавал на филфаке в Педагогическом университете. Тогда на первый курс из Ташкента в Москву присылали аж по 100 человек узбеков, таджиков и киргизов — будущих учителей русского языка и литературы в Узбекистане (это была многолетняя шефская помощь Москвы пострадавшему от ужасного землетрясения Ташкенту).

Многие из приехавших говорили очень плохо по-русски и вообще мало что понимали. С одной стороны, им чуть ли не со второй недели обучения начинали как и всем остальным российским студентам читать академические лекции про Кантемира, а с другой стороны — именно для них проводились специальные курсы погружения в русский язык.

На занятиях этих спецкурсов большинство преподавателей работали с ними над детскими стишками типа «Наша Таня громко плачет…». Такая программа мне показалось не совсем логичной, и поэтому я попробовал с ними заняться самыми настоящими русскими скороговорками.

Соответствующая методика у меня была отработана в детской школе искусств и апробирована на семинарах с учителями начальной школы и воспитателями детских садов. Два человека, перебрасывая друг другу четыре мяча, дружно, хором скандировали ту или иную скороговорку (из сложных) и им суфлировал третий человек. А потом роли менялись и один из жонглеров становился суфлером и уже под аккомпанемент его подсказок четыре мяча перелетали из рук в руки.

Методика эта связана с тем, что когда я учился в театральном вузе (у меня два образования), то я на себе почувствовал, почему все студенты стремятся увильнуть с занятий по сценической речи и не любят работать со скороговорками. Дело в том, что во время постоянного повторения скороговорок человеку приходится усиленно добирать воздух. Происходит естественное отравление излишками кислорода и голова становится просто-таки чугунной.

Так вот, чтобы «сжечь излишки кислорода», нужно обеспечить двигательную активность. И когда два человека начинают в едином ритме перебрасывать друг другу мячи (которые то и дело падают, так что приходится и нагибаться и подбирать их), то все эти подвижные хлопоты как раз и съедают этот самый избыточный кислород. И в результате хоть 45 минут, хоть все полтора часа можно работать над скороговоркой, произнося ее то медленно (членораздельно до утрирования), то очень быстро (почти что пулеметной очередью) — все хоть бы хны: голова не пухнет и не раскалывается.

И вот, со студентами узбекского отделения мы и занялись над скороговорками с мячиками.

Но тут оказалось, что скороговорки каверзны для произнесения только тем, для кого русский язык родной. Это только для русского человека «король Орел» произнести три раза подряд даже не очень быстро оказывается проблемой. Для иностранца же все звукосочетания в этой фразе настолько непривычны, что он хоть и не так споро, но нем не менее довольно ровно произносит эту весьма каверзную скороговорку.

Софокл с картошкой, которая всегда под рукой

И тогда я решил, что будем мы не скороговорки учить, а текст из трагедии Софокла «Антигона» (в переводе Д.Мережковского). Тронный монолог царя Креонта занимает чуть больше одной страницы. И, конечно, тем, кто плохо владел русским языком, выучить этот текст было очень непросто. Тут-то как раз мячики и помогли.

Когда мячи у студентов падали, то им приходилось возвращаться к тексту, и подняв мячи, повторять его. При этом сознание их было занято манипуляцией мячиками, чтобы они из рук в руки перелетали в едином ритме и не падали, тогда как контроль за текстом уходил как бы в подсознание. А все, что связано с подсознанием, как-то уж очень накрепко запоминается. И надо сказать, что способ пошел на ура. (До сих пор так стоит перед глазами исполнение одной из студенток этого монолога — алые щеки, блеск в глазах, слегка дрожащий голос, завораживающий аудиторию неподдельным восхищением. Сразу видно — человек дорвался до осуществления своей давнишней мечты сыграть, нечто стоящее и потрясающее.)

Только вся беда в том, что время было дефицитное и мячиков (от большего тенниса) — днем с огнем не сыскать. И тут один студент таджик подсказал мне замечательный выход. Так как мячей у нас всем не хватало, то на одно из занятий он принес картошку и стал ею жонглировать.

Мне это так понравилось. Картошка ведь всегда под рукой. Правда, при частом падении на пол она иногда раскалывается. Так что если усердно поработать, то картошка будет такой битой, то ее потом уже ни сварить, ни пожарить будет нельзя. Тем не менее, я с тех пор стал на семинары приносить учителям не мячики, а картошку с расчетом, что она у них всегда под рукой. Так что, если кто и захочет этот прием использовать на своих занятиях (для заучивания текста ли, определения ли, таблицы ли умножения) — проблем с инструментом не будет.

Как получше уложить витиеватый текст в ученической памяти

История вторая. Когда моя дочка училась в 7-м классе, однажды учительница литературы на них уж очень сильно рассердилась, так они ее достали своим непослушанием. И поэтому в качестве домашнего задания она задала им выучить наизусть Ломоносова «Я знак бессмертия себе воздвигнул…» в надежде, что никто не выучит (эту архаику с листа прочитать не так-то просто не то, что наизусть запомнить), вот у нее и будет предлог отыграться — поставить, кому следует, двойки в журнал.

Когда дома дочка попросила совета, как ей с таким домашним заданием справиться, то я предложил: «Возьми мячи и жонглируй. Вот текст в памяти и уляжется».

Правда, учить ей пришлось одной (рабочей тройки — два напарника, один суфлер — не было), поэтому пришлось ей жонглировать не четырьмя, а двумя мячами, то и дело заглядывая в открытый учебник, что бы самой себе суфлировать.

В результате к следующему дню текст она выучила. Правда, гнев учительницы прошел и читать Ломоносова к доске никто вызван не был. Хотя дочка очень ждала проверки. И потом в течение полутора лет кто-нибудь из одноклассников, например во время перекусывания в школьной столовке, нет-нет, да и просил ее продекламировать «Памятник» Ломоносова. Что она с удовольствием и делала. Под ее лихое исполнение витиеватых, слегка тяжеловесных виршей класс всякий раз хохотал до упаду.

Эта история, уважаемая И.В., вспомнилась в связи с вашим упоминанием, что кто хочет, учат текст на старославянском языке. В принципе, подобное задание давать можно и нужно, если показать ученикам, например, способ заучивания с мячиками (картошкой). Отмечу, что некоторые из моих учителей-экспериментаторов, следуя моим рекомендациям, заучивание наизусть не задают на дом, а организуют прямо в классе, на уроке. И учат — повторю еще раз — не только стихи, но и определения, не только таблицу умножения, но и различные формулы.

Вячеслав Букатов